Готика: Мир Теней

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика: Мир Теней » Ландшпиль » Берлога


Берлога

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Абсолютно обычный дом. Один из многих в Ландшпиле. Один этаж, мансарда.
Внутренняя обстановка лаконичная, но тёплая. Стены оббиты дубовыми панелями, потолки высокие, абсолютно тёмных углов нет.
Небольшая гостиная с ореховым гарнитуром - круглый столик, шесть стульев. Камин, диванчик у стены. Два окна на восточную сторону. Клетка с кенаром.
Туалетная комната с огромной бадьёй - такой, чтоб оборотень мог разместиться там без стеснения. Очаг для нагрева воды, котёл. Несколько ушат.
Спальня - самое большое и тёмное помещение в доме. Освещается только камином. Перед камином стоит кресло-качалка с большим - два на два метра - пледом. У стен расположены книжные шкафы, заполненные рукописями на языках Джейзоса, Офина и Гандогара. В середине - ровно напротив камина, касаясь стены только задней стенкой - кровать. Тоже велика настолько, что Винченцо не испытывал ни малейших осложнений, даже в позе "звезды". Постель покрыта  тяжёлым одеялом из меха чёрно-бурых лис.
Домом заправляет экономка Роззи, имеющая собственную комнату и заправляющая на кухне. В её обязанности входит жить здесь, топить оба камина, ходить по мелким поручениям, готовить при необходимости еду и не задавать вопросов.
На заднем дворе - небольшая, на два стойла конюшенка.

Отредактировано Vinchenzzo (2011-11-19 21:11:44)

2

Улицы и переулки города----------------------

Сориентироваться из центра города было несложно – Винченцо обитал, как выяснилось, не так далеко от имения графа Жешевски, потому долго мучиться Родригесу не пришлось – не более двух минут.

- Смотри! Повезли! А ведь предупреждали девок-та!
- Та, мож, она и сама прыгнула! Смотри какой здоровый!
- Мам! А я такой же выросту?!
- Батюшки-светы! Это ж откуда таких коней берут?! С него, почитай, одного суджука…
- Моя капуууста!

Эти и многие другие реплики сыпались со всех сторон. Ландшпиль – город, полный людей, не желающих оставаться в стороне от, какого бы то ни было, события. Но Винченцо, признаться, абсолютно ничего не слышал за феерическим коктейлем издаваемого им грохота. Равно как не долетали до его слуха ни шипение, ни мат магистра. Иначе, он бы, пожалуй, попытался погнать дестриэ быстрее. Ведь на полном скаку личность Родригеса в таком положении могли и не разглядеть, а вот сидя впереди паладина в своей гербовой накидке, магистр весьма скоро стал бы предметом пересудов. Это в Гандогаре в этом плане хорошо – мужчина ли делит с тобой постель, женщина ли – это никого не касалось и никого не удивляло.
Вот и показалась в поле зрения берлога. Винченцо остановил коня и спешился, похлопал его по толстенной шее. Устал, дружище? Ну, ничего. Сейчас всё будет. Стянул по-быстрому с себя перчатку, вторую, сбросил прямо на землю, потянул шлем, глотнул впервые за полгода свежего ландшпильского воздуха полной грудью. Шлем – туда же, к перчаткам. Помог «спешиться» Родригесу. Ну как спешиться… Паладин достаточно аккуратно снял вяло матерящегося магистра с коня и, устроив на плече, пошёл к дому, забрав предварительно стопку писем из седельной сумки.
В этот же миг на пороге появилась тётушка Роззи:
- Пан Гарпари! Вернулись! Живой! Страсти-то какие!- немедля оценила обстановку она, всплеснув руками. Но почти сразу сориентировалась, слегка поклонилась, широко распахивая дверь перед  мужчиной.
- Убрать, расседлать, накормить, - пояснил Винченцо, привычной к подобному общению, экономке и направился в сторону спальни, где уже, наконец, устроил  Диего на кровать. Сам опустился на одно колено рядом, понимая, что, видимо, переборщил. Погладил щёку, повёл ладонью по плечу и ниже, поймал кисть и, легко сжав, приложился губами  к пальцам. А затем просто ткнулся лицом в открытую ладонь, затираясь, вдыхая столь тщательно хранимый в памяти запах.
Пробыл в таком положении, наверное, с минуту. А затем уже, встряхнувшись, потянулся, самодовольно улыбаясь, к пачке писем, перетянутой чёрной атласной лентой – сестрой-близнецом той, что стягивала сейчас многопрядную косу Родригеса. Развязал неплотный узел и взял самое первое письмо в руки, повертел немного, сорвал сургучную печать…
Но, прежде чем начать читать собственные строки, прикрыл глаза, чуть нахмурился, будто всматривался во что-то, существующее перед внутренним взором и проговорил:
- "Храни тебя Небо, Гарпари. Больно признавать тот факт, что в данный момент я не могу видеть тебя. Печаль эту смягчает только возможность доверить эмоции бумаге. Надеюсь, что удача хранит тебя от вражеских клинков, ибо нет доверия той вере, за которую приходится лить кровь. Пиши мне, я хочу знать, что ты жив."
Строки, написанные не его, Гарпари, рукой, но строки адресованные ему. Зачитанные и перечитанные, отложившиеся в памяти слово в слово. Винченцо предпочёл полностью восстановить картину их переписки, показать её в логичном течении. Понимая, что никогда в жизни он ещё так много не говорил.
Теперь уже глаза скользили по собственным строкам:
- "Не переживай, Родригес. Ты и оглянуться не успеешь, как я вновь оскверню Ландшпиль своим нечистым присутствием. Судьба и так где-то сильно обманула меня – не то преждевременной войной, не то слишком ранней встречей. Как будто обокрали. Небо сохранит меня – хоть бы для того, чтоб я смог вернуться и попробовать разгадать и понять тебя."
И вновь по памяти:
- "У меня нет иного желания, Гарпари, как очутиться рядом с тобой. Я не помедлил бы и минуты, если бы мог покинуть все и переместиться к тебе. Не делаю этого лишь потому, что это твоя война. Война смертных и я не имею права вмешиваться в ход человеческой истории. Я не ищу себе оправданий, но понимаю, что так будет лучше. Я не смогу выносить бессмысленной бойни во имя несуществующего бога и заберу тебя с поля боя в первый же день. Надеюсь, что ты поймешь и простишь мою слабость. Береги себя.
Обнимаю от всего сердца, с болью заканчиваю писать, ибо лишь таким образом пребываю вместе с тем, кто дорог мне, которого желаю до безумия."

Хруст следующей печати и тишину, заполненную лишь треском огня в камине и дыханием. Собственное казалось невыносимо громким, но Винченцо продолжал:
- "Могу тебя успокоить – я не считаю это ни трусостью, ни малодушием, ни слабостью. Ты делаешь всё верно, трезво оценивая, какие тебя одолеют желания. Ведь я ни при каких условиях не согласился бы покинуть поле брани, как бы мне ни хотелось находиться рядом. Сколь бы не была бессмысленна эта война, но на ней гибнут люди. Обычные люди, которые не обладают ни оборотничьей силой, ни реакцией – не думаю, что стоит перечислять весь список. Не хотел бы, чтоб это смотрелось похвальбой. Сейчас это необходимые инструменты для спасения других жизней. И это в полной мере оправдывает моё нахождение здесь.
Я цел и буду невредим через пару часов. Неловкая шутка."

Винченцо не смотрел на Родригеса, понимал, что не готов встречаться глазами с тем, на кого обрушил столько потрясения всего за пять с небольшим минут:
- "Сегодня был у графа Жешевски. Он живет с одной женщиной. Все утро думал о том, насколько иная жизнь у человека, у которого есть любящая пара. Ты решишь, что я обезумел, адресуя все эти строки тому, с кем был всего раз. Мне все равно. Быть с тобой, Гарпари, величайшее счастье, которого только может пожелать существо, чье сердце способно к чувствам. Ты подарил мне удивительную возможность ощущать себя нужным, обогретым лаской, теплом и беззаветным вниманием. Не уверен, что духи способны на столь сакральную, чистую щедрость по отношению к постороннему.
Никогда еще время не длилась столь бесконечно, и, должно быть, так будет всегда, пока мы находимся вдалеке от милых нашему сердцу существ. Я никогда не подумал бы, что смогу испытать то же самое, что испытывают смертные. Искренность человеческих чувств всегда восхищала меня настолько, что для зависти не оставалось сил.
Поэтому пускай Небо будет благосклонно к тебе все те дни, которые ты будешь отстаивать право на следующий вдох."

3

Голос постепенно начинал хрипнуть, горло саднило от непривычной работы. Долгие годы три слова в минуту было непреодолимым потолком. Но оборотень упрямо продолжал. Новая печать утратила целостность под твёрдыми пальцами. Шорох бумаги и:
- "Не пиши глупостей, Родригес – ты же способен. Этим пропитана каждая строка твоего письма.
Читая их,  мне кажется, что я вижу, как ты сидишь за столом и мнёшь перо. На улице обязательно вечер. Возможно, даже ночь – на столе горит свеча или несколько. Некоторые строки выходят у тебя на едином дыхании – ты придумал их ещё тогда, когда получил моё письмо, думал их весь день, выкладывая ровным строем слова. Но некоторые заставляют задуматься прямо сейчас. Ты сидишь и мнёшь перо, пишешь по слову, пока снова не дойдёшь до задуманного фрагмента. Я пишу так же.
Ты бы хотел жить со мной, Родригес? Опрометчивый вопрос, я знаю. Но ты пока лидируешь в рейтинге безумных фраз. Да, я оправдываюсь. Мне очень важен твой ответ."

На последнем предложении Гарпари сделал ударение в своём ровном, тронутом хрипотцой, чтении. Важность ответа не утратила своей актуальности. Пожалуй, в своё время эти слова стало сложнее всего доверить бумаге.
- "Гарпари, я все время думаю о тебе. Странное ощущение. Дикое в своей иррационально-сладкой болезненности. Я почти ненавижу тебя за то, что ты ушел, ринулся в алчущую пасть войны во имя несуществующего бога. Ненавижу религию этой страны и человека, назвавшегося Светом Отраженным. И корю себя за то, что непричастен к происходящему. Корю за всепоглощающую жажду тех ощущений, которых ты не можешь разделить со мной. Это похоже на лихорадочный надуманный бред, но, кажется..." Что-то зачёркнуто, - пояснил оборотень.
- "Береги себя ради того, кто ждет тебя больше всех на свете и живет единственно затем, чтобы видеть, сколь светлым и радостным будет твое лицо по прибытию".
Винченцо не знал – делать ли между письмами паузу или не стоит? Сможет ли Родригес уяснить и переварить столько информации за раз? Впрочем, Диего был виноват сам. В тот момент, когда оборотень понял, что его послания не читают, его настигло жёсткое разочарование. Хотелось, чтоб магистра захлестнуло сразу, если уж он не захотел узнавать всё постепенно.
- "Ты не читаешь мои письма, Родригес. Я не могу понять, что это за странная форма самоистязания? Впрочем, вопрос уже можно считать риторическим.
Как бы там ни было, я буду писать тебе дальше – по крайней мере, ты будешь знать, что я жив. А я буду знать, что когда-нибудь ты это прочтёшь. Либо я зачитаю тебе сам. Насильно. Я вкладываю душу в эти строки, стараясь компенсировать те частицы твоей души, которые приходят мне с твоими письмами.
Проклятый канцелярский язык. Он несколько… Коверкает мои мысли. Но я не умею ловко жонглировать словами. Прости мне это."

И ещё то, что я сейчас мучаю тебя, не позволяя вставить и слова. Но такого более не повторится, ты ведь знаешь.
- "Ты наверняка удивляешься тому, что каждое мое письмо не имеет и малейшего намека на ответ твоим? Так вот, Гарпари, хочу сообщить тебе о том, что я не вскрыл ни одного из полученных конвертов. Я _не_хочу_ читать тебя. Я хочу слышать тебя. Касаться, целовать, жать в ладонях. И лишь факт запретных, непрочитанных строк держит меня на месте, ибо коль я усмотрю хоть один намек на ответное чувство, то во всем Мире Теней не останется той силы, которая удержит меня от визита к тебе. Но я не хочу этого. О причинах писал ранее.
Я жду тебя, Гарпари. И каждую минуту помни, что я помню и думаю о тебе."

Пожалуй, Родригес сейчас сгорал от стыда. Но оставалось совсем немного:
- "Уже не новость, Родригес. Хоть ты и не можешь об этом знать. По крайней мере, моё любопытство удовлетворено.
К сожалению, я здраво оцениваю свои возможности, и слышать меня тебе всё так же придётся не часто. За редкими исключениями. А вот касаний, поцелуев и объятий будет много. Хоть, боюсь, мне в любом случае будет недостаточно. Я вдруг понял свою чрезвычайную жадность, Родригес. До всего, что касается тебя. Я не смог запомнить каждую черту твоего лица, каждый сантиметр твоего тела, но я помню наизусть все твои письма. Они будто выписаны на внутренней стороне моих век.
Прошло уже пять месяцев, Родригес. У меня в руках пять твоих писем. Этого ничтожно мало, Диего. Ничтожно мало."

И вот, финал. Гарпари всерьёз задумался, а стоит ли читать финальное письмо? Ведь, в сущности, Родригес знал его содержание. Колебался он совсем недолго, глубоко вздохнул, глотнул сухим горлом и довёл дело до конца:
- "Пусть хранит тебя Небо, Гарпари. Сколь радостен тот факт, что ты жив и конверты подписаны твоей рукой. И что ты продолжил писать, зная, что я все равно не прочту ни одного твоего письма, а если и узнаю об их содержимом, то только из твоих уст. Это упрямство подкупает. Сегодня Ландшпиль облетела новость о том, что ваше войско одержало победу. Что может быть занятней победы в бессмысленной войне... Но я рад, что ты сохранил себя. Помни, что я жду тебя, Гарпари. И тебе лучше бы вернуться целым и невредимым - не сорвавшись в какой-то ров или ущелье по дороге.
Доброго и легкого пути. Это мое последнее письмо. Я не питаю греховной зависти к тем, кто находятся рядом с тобой, могут обнять иль хлопнуть по плечу, поздравив с триумфом Единого, но единственно хотелось бы и мне разделить это прикосновение и заключить в свои объятия их боевого товарища."

Конец. Финита. Треск огня, дыхание Родригеса. Собственное, теперь уже действительно громкое. Стук крови в ушах. Винченцо начинал акцию с самодовольной улыбкой, сейчас её не было и в помине. Он и представить себе не мог, что это будет настолько тяжело – физически и морально. И только врождённое, непоколебимое упрямство заставило его завершить начатое. Оно же помогло поднять, наконец, глаза на Родригеса.

Отредактировано Vinchenzzo (2011-11-20 23:49:19)

4

-------- Улицы и переулки города

Дерзкая поездка выдалась короткой, но запоминающейся - магистр не был разбалован похищениями, посему новый чувственный опыт оглушил, заставив примолкнуть и сцепить зубы, дабы не прикусить язык на очередном слове. Приходилось регрессировать молча. За недолгое время, проведенное при чужом седле, Диего успел проклясть и ландшпильские дороги, и любопытных горожан, и литую спину дестриэ, и кретинизм Гарпари, коий надумал демонстрировать радость именно в такой форме.
В какой-то момент громовой набат конского карьера сошел на нет, черная зверюга остановилась, ширя бока тяжелым дыханием, а Гарпари спешился. Удачный момент для того, чтобы сползти с обсидиановой туши и присунуть рыцарю за все хорошее, однако Родригес сильно сомневался, что разогнуть набитый поездкой поддых удастся вот так сразу. Сколь трудно быть убедительным, устрашающим в таком положении - увидал бы кто из энтурийских коллег, оставил бы челюсть при дороге: сэру Джастису рога обломали! К счастью, светлые Долгоиграющий визитами не баловали. Сейчас же сэр Джастис выдал адресно-миролюбивое: "уебище", и передислоцировался по надежному рыцарскому плечу. На смену злому негодованию, фатовству столичной цацы, пришел локальный дзен - Диего сердиться долго не умел: быстро зверел, быстро остывал. Коль уж при виде светлого в голове храмовника не осталось ни одной мысли, кроме как "поймать и унести", беситься даже глупо.
За этим уютным размышлением ангел окончательно умиротворился, поздоровался с видной гарпариевской экономкой и был внесен в охристое тепло чужой обители. На этой стадии Родригес уже дозрел до того, чтобы опереться о латный наспинник и приподняться, осматриваясь по сторонам. Тронутая послеобеденным солнцем гостиная, игра светотени в дрогнувших по ветру занавесях. Не нужно было особо напрягаться, чтобы понять что этот дом для души - светлый, пахнущий древесным теплом и лесом. Гарпари же последовал дальше - в спальню. Обстоятельный паладин.
- Ахм, - только и выдохнул Родригес, когда Винченцо пристроил магистрово тело на постель. Ангел потянулся, тревожа затертые мышцы, хотел было отозваться колкой признательностью за вояж, но осекся, ощутив оборотничье дыхание при ладони.
- О... - обронил светлый, не совсем понимая, как следует реагировать на подобное проявление нежности. Коленопреклоненный и молчаливый, с каштановой, слабо вьющейся гривой, Гарпари побуждал на ответную ласку. Хотелось, чтобы храмовник понял, что чувство от долгожданной встречи взаимно, что ему отчаянно рады и...
"Да хватит корячиться, Гарпари, поднимайся, ну! В церкви своей не настоялся?"
Пока не согрело скулы карминным жаром, не отозвалось вероломной дрожью в пальцах.
Будто услыхав мысли магистра, Винченцо двинулся, разрывая настолько щемящую тактильную связь, отвлекся в пользу... писем? Диего распахнул было глаза, но удивление уже потеснила иная эмоция - злость.
"Стервец! Рылся в моем столе!"
Неудивительно, что первое, рассказанное натщесерце письмо, Родригес слушал морща нос и скалясь растравленной рысью. Слишком уж морда гарпариевская довольная была.
- Ты привез меня сюда, чтобы зачитать это? - цыкнул Диего, - Как смел ты трогать мои вещи?
Гарпари не слушал. Или не подавал виду, что слышал. Выдержал короткую паузу, принялся читать дальше и здесь уже Родригес примолк, вслушиваясь в заветные, написанные оборотнем, строки.
"Осквернит он как же," - с плохо скрываемым волнением подумалось ангелу. Каждое предложение задевало, вынуждая акцентировать внимание на мелочах, а не общей идее. "Обокрали. Понять. Да что понимать-то, Гарпари? Все куда проще, чем хотелось бы".
Следующее продекламированное письмо таки обожгло щеки. Слишком. Лично. Слишком лично, чтобы болтать такое вслух, еще и при отправителе. Впрочем, коль уж осмелился писать подобное Винченцо, то сиди и слушай, хоть сгорай от стыда, но слушай. Интересные же у аколитов Гнева методы.
Снова письмо.
- "... Я цел и буду невредим через пару часов."
Неловкая гарпариевская шутка, задокументированная бумагой, Родригеса повеселила: все-таки оборотничья регенерация это категорически полезная способность. Хорошо, что так. Хорошо, что здесь и рядом.
Винченцо говорил дальше и ангел отмечал как садится его голос, как незаметно, но чутко хрипнет низкий тембр -  коль оборотень действительно молчалив настолько, насколько был при первой встрече, то данный момент можно считать его ораторским бенефисом. Удивляло лишь то, что говорил храмовник уверенно и спокойно, совсем не так, как говорят люди, привыкшие безмолвствовать.
- "... Ты бы хотел жить со мной, Родригес?"
- Конечно, - даже не отдавая себе отчета в сказанном, выдохнул ангел. Сразу вскинул взгляд на оборотня и коротко нахмурился, словно подозревая себя в том, что ослышался и недопонял. Урвал фразу вне контекста. Ведь правильно осознал? Жить с Гарпари, звать его всецело своим, имея возможность засыпать и просыпаться рядом? Да какие вообще вопросы быть могут?
Винченцо говорил дальше, перемеживая зачитанные строки и заученные, полированные долгим полугодием слова. Родригес слушал, понимая, что напрасно опасался за однобокость собственных чувств, за храмовничий гнев иль высмеивание сокольей привязанности. Что... правильно делал, не позволяя себе тревожить сохранность гарпариевских посланий - разве можно было усидеть на месте, когда тебе пишут подобное? Зная что, тебя хотят, тебе рады настолько же сильно.

5

нрпг: часть в паре с Гарпари.

Не сразу Диего понял, что спальню затянуло долгим, каким-то печальным в окраске своей, молчанием. Винченцо умолк, силясь восстановить дыхание, ангел же прикрыл глаза, затирая пальцами по векам - как-то запоздало нагнало напряжением, осознанием того, сколь тоскливо было храмовнику там: без отклика на отписанное, эмоционального просвета. Нагнало деструктивной злостью за свой эгоизм, мнительную эгоцентрическую позу - нет, ну ты глянь! Расстроится он, коль его чувства отвергнут. Жеманница энтурийская - только бы туману нагнать и страдать мордой в перину. А, значит, об ощущениях других мыслей не возникло? Да, что ж это за позиция такая, Родригес?
Диего скрипнул зубами, открыл глаза, чтобы встретить внимательный и ждущий взгляд оборотня. Резко поднялся с кровати.
- Винченцо, прости, - ангел прошелся по комнате, повышая голос, дабы потреск поленьев слов не глушил. Остановился было возле камина, но понял, что статики в нынешнем состоянии не потерпит, вернулся к поднявшемуся с колена рыцарю.
- Я очень виноват перед тобой, - продолжил, неотрывно всматриваясь в гречишную топь взгляда, - Все эти письма, которые я не читал... вел себя как инфантильный кретин.
- Не выдумывай, - храмовник лишь покачал головой и повёл по щеке Родригеса пальцами, направляя за ухо белую прядь.
"Не выдумывай?" - ошалевший от оборотничьего ответа Диего упустил момент, когда Гарпари притянул к себе за плечо, доверительно затёрся лбом о лоб.
И как прикажете с этим спорить? Да и прикосновения, которых светлому так сильно не хватало, умиротворили моментально - все по местам стало. Родригес негромко хмыкнул и мазнул ладонью по оборотничьей скуле, сократил остаток расстояния, целуя.
Ну вот. Так и надо. Если бы Винченцо требовались извинения, тратил бы он время на поиски, едва не загнав коня бешеной скачкой? Сомнений в том, что магистр и сам пришёл бы, не увидев Гарпари ни в первый, ни на третий день, ни через неделю - не было. Но оборотню и в голову не приходило в чём-либо Родригеса винить. Мягко надавив на затылок, Винченцо углубил поцелуй, не придавая ему, впрочем, страстной или нетерпеливой окраски. Тепло, душевно, легко оглаживая поясницу, понимая, что попытка поджать Диего к панцирю не принесёт радости ни одному, ни другому.
И вот сейчас, когда замерло горлом перехваченное дыхание, Диего осознал насколько сильно он скучал по оборотню. И насколько мало его сейчас. Вместе с осознанием этим шатнулся ближе, хватая губы требовательней, но подбился к нагруднику и замер. Сконфуженно хмыкнул, отстраняясь.
- Это, - светлый красноречиво стукнул фалангой пальца о латы, выбивая гулкий звон, - надо срочно снять.
- Надо, - согласился оборотень, вовсе не планировавший держаться за доспех, как девственница за последние покровы. Качнулся на шаг назад и без промедления взялся за ремни по внутренней стороне плеча.
- Знаешь, Винче, - увиливать от процесса рыцарского разоблачения Родригес не стал, посему упрямо двинулся к храмовнику и потянулся расцеплять бляху богатого плаща, - ты охренел являться мне в таком виде, - приняв в руки тяжелое сукно, ангел свернул одеяние и кинул то на постель.
Грохнулись на пол, расстегнутые оборотнем, плечевые щитки. Следом богохульно и неумолимо был скинут знак Единого, отпинан под постель, чтоб глаза не мозолил. Фигня бесполезная.
- Стой, замри, - лавируя меж отсоединенными налокотниками и наручами, попросил Диего. Поддел и потянул с оборотничьей статуры гербовое сюрко. Процесс разоблачения начинал увлекать, захватывая ангела неким разудалым азартом.
- Господи, где-ееее здесь крепления? - убито поинтересовался Родригес, высматривая ремни по оборотничьим бокам, - Гарпари, я сейчас пойду за ножом...

Отредактировано Diego (2011-11-28 05:16:16)

6

Полгода. Шесть долгих, насыщенных событиями, месяцев. Долгий переход, безвкусная еда, изматывающие бои. Кровь – своих, чужих, собственная. Кошмар, ставший рутиной. Отсутствие возможности продумывать свои действия, навязывающие одну лишь философию – бей сам, пока не ударили тебя. Винченцо это претило, ну да солдат и не обязан любить войну, в его задачу входит сделать так, чтоб она как можно быстрее закончилась. Но, не смотря на всё это, у оборотня была масса времени обдумать произошедшее накануне Осенённого знамением похода.
Кто знает, как развивались бы отношения с Родригесом, не издай Свет отражённый указа о помощи союзному государству? Винченцо не отрицал очевидного – магистр был ему симпатичен с первой минуты знакомства, однако существовал ряд «но», способных помешать чему-либо более серьёзному.
«Но» - Винченцо не умел и не хотел строить долгих отношений. Его самым длинным романом считалась интрижка длиной в тридцать шесть часов. Всё закончилось, лишь только она сделала шаг за порог.
«Но» - Винченцо предпочитал женщин мужчинам. Крутые бёдра, а не плоский живот, мягкая грудь против широких плеч. Оборотень никогда не бывал с мужчиной. Более того, считал это противоестественным, не смотря на долгую жизнь в Гандогаре, жители которого имели на этот счёт совсем другую философию.
Гарпари ещё тогда смог смириться с тем, что Родригес мужчина. Влечёт же? Влечёт! Потрясающие щиколотки, затягивающие янтарные глаза, белый плес волос и, главное, поцелуи, впервые в жизни не вызвавшие отвращения. Всё это сделало магистра весьма пленительным, и Винченцо никогда впредь не пожалел бы  о том, что отказал своим принципам. Прекрасный секс, просьба остаться, короткая поездка в бричке, где касания перемежались с долгими дивными поцелуями. Не менее темпераментный и жаркий второй раз, уже здесь, в полумраке этой самой комнаты. Чудесный день, раз за разом, впоследствии, тревоживший память – сознательно и подсознательно, приходя во сне, растравливая, заставляя где-то как-то даже возмутиться – неужто, за всю жизнь у Гарпари не было более ярких приключений? При всём при этом оборотень понимал, что коли не долгая разлука, абстрагировавшая от привычной жизни, давшая время на подумать, если бы не щемящие письма, его отношение к Родригесу, как это не печально, осталось бы на уровне экзотической, затянувшейся интрижки. Война изменила расклад, и Винченцо был немало рад этому.
Магистр остался именно таким, каким запомнил его Гарпари. Живым, непредсказуемым в своих эмоциях. С того момента, как чёрный дестриэ остановился перед Родригесом на дороге, ведущей к графу Жешевски, ангел, казалось, уже раз десять сменил свои настроения. Было ли так всегда, или Винченцо просто везло – неизвестно. Было ясно лишь то, что оба чрезвычайно волнуются, стоя на пороге открытия сокровенной тайны. Письма сыграли свою роль, и препятствие было преодолено – грубо, но действенно. Вспышка неконтролируемого, не ясно чем вызванного самоуничижения. Оборотень весьма удивился – разве он хоть словом намекнул на то, что причина для того, чтоб не читать письма, ему не понятна? Но ещё большее удивление вызвало то, насколько легко было успокоить магистра. Что ж, немногословный оборотень был научен ёмким фразам. Первые взаимные касания, первый, после долгой разлуки, поцелуй.
Гарпари уже начало казаться, что это вновь сон, что всё чересчур идеально. Что он проснётся сейчас в шатре, в окружении десятка таких же паладинов – и не один, вроде, но один. Однако, жизнь плеснула в ситуацию комизмом, добавила немного неловкости и нестандартных трудностей. Такого во сне быть просто не могло!

7

Свежие ремни, смазанные и отлаженные крепления легко вскрывались, с сухими щелчками выходили из пазов. Пока Родригес разбирался с плащом и творил акт святотатства, Винченцо успел избавиться от наплечных щитков и заняться тяжёлыми кованными сапогами. Вышагнул из них, переступил с ноги на ногу, растеребил ремни на поножах. Гарпари не заботился об аккуратном складывании деталей доспеха, так что тот сваливался с громким грохотом, немало веселя этим оборотня. К чёрту! Пора вернуться к льнущим к телу шелковым сорочкам, добротным костюмам и дорогому парфюму – составляющим комфорта, к которым Гарпари так привык. Это не значило, что он и вовсе не питал любви к качественным, красивым латам, однако они должны быть уместны, а тут уж прав Диего – оборотень и впрямь охренел. Винченцо, Винче – так теперь магистр называл его. Осознанно ли? Ведь в письмах было только «Гарпари», а у храмовника ещё в прошлый раз ёкнуло, когда Родригес назвал его по имени. Или же это теперь неотменный атрибут совместной жизни, на которую Диего так легко, не задумываясь, согласился?
Нож? О нет, не стоит. Оборотничьи пальцы уже нашли пряжки ремней, сцепляющих панцирь. Одна пара, вторая, третья, четвёртая и, она же, последняя. Крест-накрест сцепленные на груди крепления наплечников, за застёжки которых взялся Диего. Последние два гулких удара о пол. Расшнурованная, стянутая стёга. Всё. Винченцо остался в одних льняных штанах, демонстрируя так и неоценённый в прошлые разы торс, тронутый бронзой гандогарского солнца, оглядывая, сотворённый в уюте спальни, бардак.
Доспех был новым, наградным. Такой доставили в ближайшую к Ландшпилю деревушку для каждого из выживших паладинов. Там же воякам наконец предоставили возможность нормально помыться и  привести себя в порядок. Многие восприняли это как манну небесную, Винченцо же подобного было мало. Не смотря на то, что мыло и вода везде были одинаковыми, Гарпари, истовый чистоплюй, мог почувствовать себя свежим только после принятия ванной у себя дома. Пожалуй, оставлять Родригеса одного для этой цели было неправильно, но оборотень просто не мог позволить себе касаться магистра тогда, когда чувствовал себя грязным.
Но вот обнять – да. Повести пальцами по щеке, зарыться в серебро волос, поцеловать глубоко и трепетно, поджимая по пояснице, притирая к себе теснее, чувствуя, как замирает дыхание… Так. Стоп. Вот это уже лишнее. Немного рутины и ответственности – тогда уже можно будет дать волю чувствам и желаниям. Винченцо несколько виновато отстранился и сместил центр своего внимания в пользу писчих принадлежностей. Скоро расчеркнул чистый пергамент несколькими строками:
«Уважаемый граф. Премного сожалею, однако, вынужден сообщить вам, что у пана Родригеса сердечная хворь. В связи с чем, он не может покинуть постель для визита к вам.
С уважением, доверенное лицо Диего Родригеса,
Сэр Винченцо Гарпари»

После чего помахал запиской, чтоб чернила быстрей просохли, свернул и запечатал. Дёрнул за шнур у кровати – в глубине дома послышался мелодичный звон. Не прошло и минуты, как дверь в спальню деликатно отворилась:
-Пан Гарпари?
-Жешевски,- лаконично сообщил Винченцо всё ещё хриплым от долгого чтения голосом.
-Разумеется. Вода готова,- добавила экономка и удалилась. Сообразительная шельма!
-Я недолго,- это уже в адрес Родригеса. Смущённо и чуть виновато. После чего покинул спальню и сам Винченцо, прошёл до ванной, где скинул последнюю деталь одежды и погрузился в горячую, тронутую ароматическим маслом, воду. Хотелось растянуться и пролежать здесь часа два, однако на это не было времени – Гарпари позволил себе лишь минуту подобной расслабленности и занялся собой. Так, чтоб мытьё – весьма опциональное, но так необходимое – действительно было недолгим.

8

Пожалуй, именно этого сейчас не хватало - механической занятости, чтобы отойти от разделенного на двоих волнения. Бездумно скидывать предметы доспеха, раздевая храмовника в шафрановом сумраке спальни, улыбаться, цедя колкие, незлые замечания - опыт интересный и запоминающийся. Родригес был благодарен за него - пора бы развеять зыбкое, тяжеловатое послевкусие пережитого, найти приятное отвлечение, дабы не сорваться в рефлексию. Слетел на пол последний наплеч, за ним и расшнурованный набивняк - оборотень выпрямился, оборачиваясь к Диего, и ангел осознал, что это первый раз, когда он видит храмовника хоть сколько-то обнаженным. Не без иронии, надо сказать, осознал: в прошлый раз, когда Винченцо пригласил его в свою обитель, разоблачиться оборотень так и не успел. Даже восседая рука об руку в крытом конном экипаже, Родригес не стал отказывать себе в удовольствии целовать, касаться партнера. Как и храмовник. Спустя некоторое время Гарпари поджимал его ко входной двери, лихорадочно выискивая ключ, затем уминал в богатое лисье покрывало, заставляя вскидываться, дышать тяжело и часто. Жить злой гарпариевской увлеченностью. И пожалуй ничего не завораживало сильней, нежели стихийная, неумолимая дерзость Винченцо. Не возбуждало, не подчиняло с такой опрометчивой, смехотворной легкостью.
- Наконец-то, - негромко обронил Родригес. И поди пойми о чем речь: о снятом доспехе, иль о долгожданном воссоединении. Тепло огладившись о раскрытые пальцы, ангел подался ближе, приветил оборотничью шею кратким поцелуем, обнаруживая помимо мягкого запаха ветра ещё один, приправленный нотками кожи и дорожной пыли, чертовски знакомый, заманчивый, влекущий. Ладони Диего сами легли на широкую спину, перекатывающиеся под ними лопатки, а губы - к губам. Где бы там Гарпари не носило, с кем бы он не был до встречи со светлым, а все равно что-то такое немножко волшебное с каждым его поцелуем происходило. Только вот руки эти загребущие, которые действуют как отдельно от родригесова мозга... Ошалели и жмут везде где только достают, а куда не достают так хоть стараются. Гарпари поначалу то ли не возражал, то ли не сообразил, но рисовался под касаниями, тесно прижимался животом, приоткрывая рот, теша крепким и знойным, исконно гандогарским поцелуем. Потом ангеловы руки доехали до бедер, скользнув за пояс льняных брюк... и оборотень зачем-то отстранился. Родригес недоумевающе проследил передвижение и оскорбленно громыхнул:
- Не понял. Гарпари?
"Чтозанахуй?" - не добавил, впрочем, вслух, но показательно пнул наградной наплеч. Радостно и гулко зазвенела белая сталь. "Ебанырот!" - и опять мысленно.
Сократив расстояние до окрыленного графоманским приступом оборотня, ангел глянул тому под руку, проследил ровные строки.
- Сердечная хворь? Не может покинуть постель? А у тебя своеобразное чувство юмора, - вдумчиво заключил Родригес. Молчаливая основательность Винченцо, пожалуй, станет причиной для каких-то курьезных недопониманий и не раз - тут уж либо самому выдержке учиться, либо Гарпари на слова растряхивать.
Запоздало догнало догадкой о том, что про свой визит к Жешевски Родригес оборотню не говорил. И пришибло вдогонку тем фактом, что сдал его, по всей видимости, Форлеш - нет ему отныне никакой веры. Хотя и спасибо, конечно.
- Вот мне даже любопытно, мы при каждой встрече будем подобный малахай разводить? - ангел красноречиво оглядел сумбурный бардак, оставленный по размену составного доспеха. В его-то кабинете, помнится, не намного лучше было. Винченцо опять отмолчался, а затем пришла и приняла письмо экономка - не сказать, чтобы Родригеса очень радовал тот факт, что посторонняя женщина застает их в подобном... компрометирующем положении, но коль уж Гарпари этим голову не греет, то, видать, и ангелу не стоит.

9

- Я недолго.
- Ты... - с запалом начал Диего, но закончил уже в прикрытую дверь, - ... действительно обалдел.
"Он издевается", - с неким фатализмом подумалось магистру. От ошеломительной непосредственности храмовника не оставалось даже злости, чтобы что-нибудь сломать собственного удовольствия ради. Родригес так и стоял посреди уютного полумрака спальни, бессмысленно созерцая раскиданные латы, нетронутое покрывало, слушая веселый рокот пылающих поленьев. "Было бы забавно, если Гарпари вернулся и обнаружил меня в той же позе, в которой и оставил", - Диего все же переступил с ноги на ногу, двинулся с места, приоткрывая гарпариевский гардероб. Вздохнул, расстегивая и смахивая с плеч собственный плащ, черненый франтоватый жакет, затем спрятал в недра шкафа белоснежную храмовничью накидку.
... И где-то тут Родригес все же замер, понимая, что происходящее ну ни в какие ворота не лезет. Иррациональную неправильность собственной покорности. Открытие это, как ни странно, не принесло вспыльчивому ангелу никакой гневности - одно лишь осознание того, что Гарпари прямым текстом ждать не просил, посему Диего имеет право трактовать его выходку так, как удобно ему самому.
С этой мыслью Родригес и направился прочь из спальни, на поиски хозяйской ванной комнаты.
Нашел скоро, толкнул дверь, ступая внутрь.
Сколь занятно, что у Гарпари при обители тоже имелось столь непозволительное роскошество, как обустроенная купальня - пусть не настолько модернизированная, настолько у Диего, но все же. Винченцо ведь не маг воды. Ванная храмовника выглядела слегка тяжеловесноо, в темных насыщенных тонах, но с особым, крашенным огненной искрой, уютом. Два центральных объекта, которые органично дополняли друг друга - необычайной красоты ширма, выполненная в традиционно-догаротском стиле, и просторнейшая дубовая купель. В последней хозяин дома и обнаружился.
Судя по всему, Гарпари либо задумался и упустил момент, когда покой его потревожили, либо заметил Диего, но нарочито вида не подал. Медлить и тратить время на театральные позы, ангел не стал - двинулся в обход ширмы, на ходу выступая из сапог.
В момент, когда Винченцо все же открыл глаза, встречая испытующий, почти смеющийся взгляд Диего, ангел склонился над оборотнем, запрокинул тому подбородок и требовательно умял губы поцелуем. Ужал накрест, тесня оборотничий язык своим, вылизал жаркий рот с развязным, медовым упоением, коему иной ферлакур за всю жизнь не научится. Положил ладонь на храмовничий затылок, безмолвно упрашивая не разрывать контакта. И ощущая, как напрягся Гарпари, сократил последнее расстояние, пристраиваясь в купели поверх оборотня. Ни одного лишнего движения, все как по расписанным танцевальным шагам. Как был, в одежде.
- Не против? - отстранившись ровно настолько, чтобы шепнуть в целованные губы, поинтересовался Диего. Тихо хмыкнул, ощущая как тяжелеет, мокнет вычурная одежда, как липнет по телу беленая рубаха.
- А ты головокружительно хорош, Гарпари, - несмотря на успешные попытки быть невозмутимым, Родригес с каждой секундой терял по крошке силы воли, выдавая себя голосом, взглядом. Заметным, умявшим осанистую спину, трепетом. Диего пригладил упрямый рисунок оборотничьих губ, хмельно разулыбался, впиваясь свободной пятерней в широкое, меченное южным солнцем, плечо.

Отредактировано Diego (2011-12-04 05:34:31)


Вы здесь » Готика: Мир Теней » Ландшпиль » Берлога